— Двенадцать долларов, — объявил я, — плюс девяносто девять центов торговой надбавки.

Она выложила на прилавок десятку и три бумажки по доллару. Я уложил ее книгу в бумажный пакет, заклеил липкой лентой и дал ей цент сдачи. Она взяла монету, и тут наши пальцы случайно соприкоснулись, и между нами пробежало нечто вроде электрического разряда. Нет, ничего сверхъестественного по силе или напряжению, ничего такого, что бы могло свалить с ног, но что-то все же определенно проскользнуло, и она склонила головку набок, и на секунду глаза наши встретились. Автор какого-нибудь романа времен Регентства не преминул бы написать, что между нами протянулась тонкая ниточка молчаливого взаимопонимания, но все это сущая ерунда. Ничего такого не протянулось — просто я протянул ей пакет, а она взяла.

Тем временем второй мой посетитель рассматривал обтянутый кожей труд Мэтью Джиллагана, доктора юриспруденции, под названием «Катограмматика versus

Однако он вернул Джиллагана на полку — как раз в тот момент, когда Мэри Кэролайн Дэвис покинула лавку в сопровождении моей маленькой скромницы. Я провожал ее глазами, пока она не переступила порога — на ней был костюм и берет цвета сливы или клюквы, черт знает, как они его там называют в каталогах в этом году, но, во всяком случае, он очень ей шел. А затем я увидел, как второй покупатель подошел к прилавку и опустил на него руку.

Выражение лица, насколько позволяла судить борода, было довольно сдержанное. Он спросил, покупаю ли я книги, и голос при этом звучал как-то заржавленно-хрипло, словно он не так уж часто им пользовался.

Я ответил, что да, покупаю, но только те книги, которые потом наверняка могу продать. Тогда он поставил свой атташе-кейс на прилавок, щелкнул замочками, открыл, и я увидел в нем большой том. Он вытащил его и показал мне. Называлась книга «Lepidopterae»,