Т е н о р. Затем не пришел, что не хотел. А разве про меня говорили?

С т. с т у д е н т. Козлов сказал: струсил наш Тенор – но на его слова, кажется, никто не обратил внимания. Ах, да, вспомнил: кто-то, чуть ли не Петровский, засмеялся, и Дина сказала, что ты болен, что она у тебя только что была. Потом, когда я провожал Дину домой…

Т е н о р. Ты ее провожал?

С т. с т у д е н т. Да, так случайно вышло. Я ее спросил, чем ты болен, она сказала, что уже три дня как не видала тебя, что ты и дома не ночуешь. Где ты пропадал? И я очень удивился, Саша: прихожу, а ты здесь.

Т е н о р. До самого дома провожал?

С т. с т у д е н т. Да, конечно… И я должен тебе, Александр Александрович, сказать по-товарищески, что она была очень расстроена твоим отсутствием. Она первая подала голос за сходку.

Т е н о р. Первая?

С т. с т у д е н т. Да… Но вот что вчера меня очень удивило и, признаюсь тебе, даже огорчило: я заметил какое-то странное и совсем необычайное к себе отношение со стороны товарищей. Как будто я чужой и даже совсем лишний – представь себе! Вдруг Паншин – такой неприятный и развязный юноша – заговорил зачем-то о моих годах; правда, его остановили, и сам я ответил, что нет двух логик: для старшего и младшего возраста, а есть только одна, общая и обязательная… все же осталась какая-то неловкость, такой неприятный осадок. Меня, признаюсь тебе, речь Паншина прямо-таки возмутила. Куда ты, Саша?

Т е н о р. Пойду, опять лягу, буду весь день лежать. Я болен. Если кто будет спрашивать, скажи – Тенор болен. У меня голова болит.

С т. с т у д е н т. Хочешь фенацетину? – у меня есть.

Т е н о р. Нет, не надо. (Уже из-за перегородки.) О чем же вы говорили с ней дорогой?

Во все время, как речь идет о Дине, лицо Старого Студента выражает волнение, тем более сильное, что голос свой он вынуждает быть спокойным; и даже смеется.

С т. с т у д е н т. Так, о всяких пустяках… я ей кое-что рассказывал. Между прочим, ей не хотелось идти прямо домой, и мы немного погуляли.