На него смотришь, ему целуешь руку, он улыбнется — и у тебя сердце радуется, он нахмурится — и у тебя душа уходит в пятки. Я готов умереть за своего Панджандрама, как мой отец умер за его отца. Когда этот ваш трудовой народ гневил старших, его награждали пинком в мягкое место, и он был счастлив. А теперь что мне осталось в жизни? (Уныло опускается в кресло.) Мой король низложен и сослан на каторгу. Армия, его былая гордость и слава, марширует под мятежные речи нищих бунтовщиков, а полковника силой заставляют представлять этих ораторов народу. Кто меня назначил главнокомандующим, Шнайдкинд? Мой собственный поверенный! Еврей, самый настоящий еврей! Еще вчера все это показалось бы бредом сумасшедшего, а сегодня бульварная пресса сообщает об этом как о самых заурядных событиях. Хотите знать, ради чего я сейчас живу? У меня три цели: разгромить врага, восстановить на троне Панджандрамов и повесить своего поверенного.

Шнайдкинд. Будьте осторожны, сэр. В наше время опасно высказывать такие взгляды. Что, если я выдам вас?

Страмфест. Что?!

Шнайдкинд. Я не сделаю этого, конечно: мой отец ораторствует в том же духе, что и вы. Но все же — что, если я выдам вас?

Страмфест (с усмешкой). Я объявлю, что вы предали революцию, мой друг, и вас немедленно поставят к стенке; впрочем, если вы расплачетесь и попросите позволения обнять перед смертью старушку мать, они, возможно, передумают и назначат вас бригадиром. Довольно. (Встает, расправляет плечи.) Отвел душу, и сразу легче стало. За дело. (Берет со стола телеграмму, вскрывает ее; поражен ее содержанием.) Силы небесные! (Падает в кресло.) Этого еще недоставало!

Шнайдкинд. Что случилось? Армия разбита?

Страмфест. Лейтенант! Неужели вы думаете, что поражение может меня так подкосить? Меня, потерпевшего в этой войне тринадцать поражений? О мой король, мой повелитель, мой Панджандрам! (Рыдает.)