— Ужинать в той же чайной будем? — спросил он, подмигнув.
— Обязательно. И я опять угощаю.
Шофер недоверчиво покосился на меня:
— Отыскали бандитов?
— Да нет их. Зато с чудесным человеком познакомился… Ты мне вот скажи, что легче: поймать каких-нибудь хулиганов или сделать так, чтобы хулиганов вообще не было?
Мимо мелькали запорошенные снегом ельнички. По шоссе тянулся обоз с сеном. И когда мы обогнали его, шофер ответил:
— К примеру, уличить меня, когда я был выпивший, каждый мог. А вот отучить от водочки, на гордости моей сыграть, только один человек сумел, тоже из милиции он. Никулин Василий Николаевич… Вот про него бы вы, товарищ журналист, написали. Приезжайте еще, а?
ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ
ВЫВЕЛ из сарайчика лошадь, потрепал ее по холке:
— Ну-ну, резвая… Смотри у меня.
Она покорно позволила подвести себя к бричке, стала меж оглобель. Была молодость — была резвость. Лишь от доброго ухода в колхозе не пропала в ней ни сила, ни выносливость, и она верно служит новому беспокойному хозяину.
В огороде среди грядок выпрямилась, услыша бряцанье уздечки, жена Ивана Васильевича, отряхнула о фартук руки:
— Ватник, Иван, накинь, слышишь? Студеная роса была.
Она перешагивает через грядки, на ходу оправляя тряпки, которыми с подветренной стороны закрыты парниковые рамы.
— Мог бы денек никуда не ехать, помог бы мне. Огурцы-то по третьему листочку пустили, рассадить надо…
Иван Васильевич возится со сбруей; не оглядывась, обещает жене:
— Вернусь, подсоблю. Ты без меня не начинай.
Два десятка лет живут они вместе — ныне он наперед знает, когда и какой услышит вопрос. Да и она, как всегда, предугадывает ответ, чувствует, верить или не верить.