— Слушайте. Заглянул я к вам…

— Да уж по делу, знаем! — озорно крикнул кто-то.

На него шикнули.

— По одному человеческому делу. Пристроить хотел бы к вам хлопца, от людей совсем почти отбившегося.

— А зачем он нам нужен?

— Как раз вы нужны ему, а не он вам, потому я и приехал просить вас взять его испытательно, протереть на хорошей терке да посмотреть. Может, корочка у него гнилая, а нутро еще крепкое… Может быть, вы его еще отремонтируете!

В открытые ворота мастерской с шоссе тянулся терпкий запах: асфальтоукладчики ссыпали и намазывали на усыпанную щебенкой дорогу горячую зернистую массу. Позади них тяжело и неотступно двигались катки, оставляя за собой гладкий след.

Кто-то вскинул ржавую от балки ладонь, заговорил:

— Думай — не думай, не глядя не ответишь. Пусть приходит. Посмотрим, на что годен, а потом будем решать, сможем ли мы его отремонтировать или отказываемся. Так? — спросил он у всех.

— Устроим ему экзамен по всей строгости…

— Помогаем милиции ловить субчиков, а уж исправить-то, перековать… Возьмемся?

— Это как он к нам войдет, нараспашку или с затайкой на уме!

— Вот так ему и передать!

— Если уж сам Иван Васильевич просит…

Все вместе вышли во двор. Лошадь, увидев людей, ржанула.

На землю наслаивались вечерние тени, с шоссе доносилось шмелиное гудение работы.

Иван Васильевич выдернул из-под сиденья кнут, сказал обрадованной скороговоркой:

— Поеду, значит, предупредить хлопца о вашем согласии. Звать его — Федор Прахов. Придет он к вам завтра. Вы уж к нему не с опаской, а с лаской, чтоб зло из него выплеснулось…

ВЕЧЕРОМ В ОКОШКАХ ДОМОВ желто горят электрические лампочки. Кругом подступает к селу рыхлая пахота. И такая же черная, как перевернутая тракторами земля, опускается быстрая весенняя мгла.

Иван Васильевич ввел во двор лошадь, распряг ее, поставил в сарай. Постучал в окошко. Тяжело брякнул запор.