— Все-таки мне его необходимо допросить, — вслух самому себе сказал Серебряков.

— А что допрашивать? И так ясно. В протоколе все указано.

В пространном протоколе, действительно, преступление Ильи Жухова описывалось очень подробно. Ворвался в дом к соседу, учинил драку с трактористом Ермаковым, убежал, а когда Ермаков настиг его, уже в доме Жухова, последний ударил его топором; указывалась величина раны. Потерпевший отправлен в больницу без сознания.

— На другой день лишь очнулся, — добавил конвоир, присаживаясь у двери. — И тоже не знает, почему его этот глухой изувечил. Говорит: «по природной злобе».

— Жухов был пьян тогда?

— Илюша наш непьющий. Ну, а вот же, гляди, натворил!

В деле имелось свидетельство фельдшера. По его заключению, Илья Жухов нанес Ермакову увечье, вызвавшее потерю трудоспособности пострадавшего.

Серебряков взглянул на стоящего перед ним курчавого остролицего парня, который тревожно и внимательно переводил глаза с конвоира на приезжего лейтенанта, стараясь понять, что они говорят.

Серебряков пододвинул ему протокол и, медленно шевеля губами, громко произнес, словно глухой мог все-таки услышать:

— Прочитай. Понимаешь? Правильно ли все описано? Может, с чем не согласен?

Тот замотал головой.

— Неграмотный он, — охотно пояснил конвоир, поднимая голову. — Он, когда расписывается, только букву «ж» выводит, взамен фамилии. Других букв не знает. Не учил никто.

Понимая, что речь идет о нем, Жухов обеспокоенно начал показывать что-то лихорадочно быстрыми пальцами; длинный завывающий звук вырвался из его рта. Глаза умоляюще обращались то к одному, то к другому: «Поймите же меня, выслушайте!»