Амелия, вытерев лужу, уходит. На последних словах Белисарио входит Xоакин, чилийский офицер. На нем шитый золотом мундир начала века. В продолжение последующей сцены Белисарио усердно строчит, лишь иногда отрываясь от бумаги и покусывая кончик ручки, обдумывая или припоминая что-то. Время от времени он обращает рассеянный взгляд на Хоакина и Мамочку, прислушиваясь к их беседе, а потом снова принимается за работу — пишет или перечитывает написанное.

Xоакин(шепчет). Эльвира. Эльвира. Эльвира…

Мамочка открывает глаза, прислушивается, лукаво улыбается, оглядываясь по сторонам с некоторым беспокойством. Ее голос и движения теперь — как у юной девушки.

Мамочка. Хоакин! Ты с ума сошел! В такой час! Услышат!

Xоакин. Я ведь знаю, что ты здесь! Ты слышишь меня! Погоди минутку, Эльвира! Мне надо сказать тебе кое-что очень важное. Ты ведь знаешь, что именно? Да? Хочу сказать, что ты прелестна, что я люблю тебя и мечтаю обладать тобой. Что я считаю часы, остающиеся до воскресенья.

Мамочка встает и — боязливо, явно борясь с собой, — перегибается через воображаемую балконную решетку.

Мамочка. Как ты мог прийти в такой час, Хоакин! Тебя никто не видел? Ты погубишь меня. В Такне и у стен есть уши.

Xоакин(покрывает поцелуями ей руки). Я ведь уже лег спать, любовь моя! И вдруг словно какой-то генерал отдал мне приказ: если поторопишься — успеешь, лети к ней! Клянусь тебе, Эльвира! Я так хотел увидеть тебя, прикоснуться к тебе.

Мамочка отводит жадные руки Хоакина, готовые обвить ее стан.

Я не сомкнул бы глаз до утра, если бы не увидел тебя.

Мамочка. Но ведь мы провели вместе целый вечер. Какая была чудесная прогулка с моей кузиной, правда, Хоакин? Когда ты позвал меня, я как раз вспоминала эти дивные гранаты, груши, персики, айву. А как прекрасно было на речке. Мне бы хотелось поплескаться в воде, как когда-то в детстве…