На ее безнадежный жест Мамочка отвечает поклоном и улыбкой и тотчас засыпает, уронив голову на грудь. В эту минуту Белисарио, точно под воздействием внезапной мысли, отрывается от писания. Перо застывает в воздухе. На лице появляется унылое выражение. Говорит сам с собой, поначалу чуть слышно, сквозь зубы.

Белисарио. Что делать тебе в этой любовной истории? Что делать в этой любовной истории старушке, которая ходит под себя, которую надо одевать, раздевать, мыть, укладывать спать, потому что сама она уже ни на что не способна? Что ей делать в этой любовной истории, Белисарио? (Внезапно впав в ярость, швыряет ручку на пол.) Ты собираешься писать любовную историю или что? Или что. (Смеется, поникает.) Самое скверное, самое муторное — это начало. От сомнений, от сознания своего бессилия впадаешь в столбняк. (Глядит на Мамочку.) Всякий раз, начиная работу, я становлюсь вроде тебя, Мамочка, я чувствую себя столетней развалиной, выжившей из ума старухой — никчемным, маленьким, непонятным существом, которое и смешит, и внушает жалость, и даже немного пугает. (Встает, прохаживается вокруг Мамочки, зажав в зубах поднятую с пола ручку.) Но память-то еще жива, да? А зубов нет? Нет. А вставную челюсть, подаренную тебе Агустином и Сесаром, ты носить не можешь, натирает десны? Зачем ты здесь? Кто тебя звал? Мешаешь ведь, разве непонятно? (Улыбается, идет к письменному столу, осененный новой идеей.) Мамочка. Мамочка… Никто никогда не называл тебя по имени — Эльвира. Ни бабушка, ни дедушка, ни моя мать, ни дядья. (Садится за стол и пишет — сначала медленно, потом все быстрей.) Странно звучало это слово для всех посторонних. Почему Мамочка? С какой стати? Кому ты Мамочка? Но потом все начинали звать тебя так и только так.