КИРА. Вот уж неправда…

РУМАТА. Вот уж правда…

КИРА. Если бы вы обо мне думали…

РУМАТА. Тогда что?

КИРА. Вы бы давно… А то уже тринадцатый день, как от нас съехали, и ни разу не зашли…

РУМАТА. Ты даже дни считаешь…

Пауза.

КИРА. Ладно. Мне идти пора.

РУМАТА. Погоди. Ты по мне соскучилась.

КИРА. Д-да… (Пятится от Руматы.) РУМАТА. Подойди ко мне. (Кира отчаянно трясет головой.) Подойди же, что ты?

КИРА. Я вот о чем хочу вас попросить, дон Румата. Можно?

РУМАТА. Конечно.

КИРА. Снимите с меня этот браслет ваш.

Пауза.

РУМАТА. Почему? Не нравится тебе?

КИРА. Нет, что вы… Только иначе они его мне вместе с рукой отрежут.

РУМАТА. Кто?

КИРА. Отец да брат… Четвертого дня крутили, крутили, рука даже посинела… Видите? (Показывает.) А уж ругались как… (Румата молчит.) Снимите, а? Я ведь и без браслета…

РУМАТА. Пойдем, я тебя провожу.

Уходят, занавес раздвигается.

Апартаменты дона Рэбы, канцлера герцогства Арканарского. Зала, узкие, как бойницы, окна. Обширный письменный стол, заваленный бумагами, несколько кресел, В одном из кресел, неестественно выпрямившись, сидит дон Рэба — мужчина лет пятидесяти, с деревянным лицом, в темном простом костюме. В другом кресле развалился, нога на ногу, дон Кондор. В третьем, поджав под себя ноги и привалившись к подлокотнику, располагается некая дона Окана, красивая дама лет двадцати пяти, в платье с очень глубоким вырезом.

КОНДОР. Все это очень хорошо, мой дорогой канцлер, но кто же будет покупать!

РЭБА. Да кто угодно! Я, вы. она… Мужик и ремесленник должен только производить! Это о них сказано: пока склонены их вшивые головы над работой, не убивай их, но при всем том не давай им и жить. А тех, кто головы поднимут, убивай, как бешеных волков… И пожелавший переменить этот свыше установленный порядок есть смутьян и разрушитель установления, повинный смерти. Таковыми являются грамотеи, всякие там математики и сочинители, ибо это о них сказано: язык твой — враг мой…