— Ну, ин тащись, отче, — промолвил Григорий, взваливая мешок на спину. — Поторапливаться надо, пока братия не поднялась. Уж свет, к заутрени, гляди, ударят.

Григорий мирское платье пока в мешок спрятал. Из обители чернецом надо выйти.

— Мы тишком, молчком, по стеночке, — приговаривал Мисаил, крадучись за Григорием. — Как мухи пролетим. Мальчонка б до ворот не привязался востроглазый, Митька энтот. Как смола прилип, где не можно — вокруг околачивается, теперь в обители где ни есть привитает.

— Что ж, он не помеха, — шепнул Григорий. — К пути же привычный.

— Я и говорю. Да и грех младенца отгонять. Шустрый такой, поможливый… Ну, Господи благослови. Заступница Казанская. Пресвятая матерь Божия и все святые угодники…

В светлеющих заревых сумерках крадутся чернецы по монастырским переходам. Вот они в ограде. Далеко-далеко уж ударили где-то в колокола. А у самых ворот застиг беглецов и первый, густой удар Чудовского колокола, — к заутрени.

Выкатился откуда-то взлохмаченный Митька. Словно ждал их! И деловито так: «Поспешайте, мол, калитка отомкнута, как раз привратник отлучился».

И правда: отворили, вышли, никто не видел. Все трое: Митька не отстал, да и не отстанет.

Москва гудит колокольным звоном.

4. КОРЧМА

Корчма на Литовской границе. Григорий, мирянином. Митька, Мисаил и хозяйка. На Митьке (он мал ростом, рыжеват) одежонка приличная, не оборван. Мисаил в виде бродяги-чернеца. Хозяйка подает на стол.

Хозяйка. Кушайте, родные. Что Бог послал. Вина не вынести ли, отец честной?

Мисаил. А есть у тебя вино?

Хозяйка. Как не быть!

Мисаил. Ох грехи! Не приемлю ныне, не приемлю раз принял и обрушились на меня беды неисчетные, обступили мя алчущие души моей напрасно, изострили жала свои, яко змии, разъяли пасти свои, яко львы. Слово Велиала