Людовик. Я тоже уважаю себя. Могу даже сказать, что я доволен собой, потому что та комбинация, которую я проделал, не всякому по плечу, поверьте мне!
Профессор Гаррон. Нельзя использовать смерть для устройства собственных дел!
Людовик. О! Знаете, я помню время, когда великие мира сего, не колеблясь, скрывали по три дня смерть деда в ожидании понедельника и открытия биржи, чтобы конвертировать государственные бумаги и освободить их от налогов. Как видите, уже были прецеденты и в самом лучшем обществе.
Профессор Гаррон. Это вас не оправдывает. Если вы не боитесь смерти, по крайней мере уважайте ее!
Людовик. Я ее уважаю, но не желаю впадать в сентиментальный маразм. Потому что в конце концов… Возьмите самое юное существо: не успело оно начать ходить, как на него набрасываются собственные товарищи. Затем воспитатели внушают ему, что жизнь не веселый пикник, как ему могло показаться. Их-то жизнь далеко не пикник, и они не желают, чтобы кто-то радовался и был счастлив. Позже эстафету принимает военная служба, а иногда и большая война, и ему приходится с парашютом или без оного прыгать в середину минного поля. Если же ему удается выбраться живым, каток обыденной жизни с адским шумом раскатывает его как блин. Короче говоря, всю жизнь с ним так же мало считаются, как с тряпичной куклой. Но стоит только ему умереть, когда он ничего больше не видит, не слышит, не чувствует, – все вокруг начинают ходить на цыпочках, говорить шепотом, склоняться над ним, прикасаться к нему, как будто он стеклянный. И это называют уважением к смерти, а на самом деле это не что иное, как чудовищный страх, который нас охватывает в в эти минуты. Покойник не может быть хрупким существом, хрупкими бывают только живые.