неподалеку они таятся,

зло замышляя. Эти звери

нападут на нас из засады,

если услышат!

Тидвальд.

Мой храбрый мальчик,

это были не северяне;

северян тут уж не сыщешь.

Сыты сечей и кровью пьяны,

доверху нагрузив добычей

лодки, в Ипсвиче пьют они пиво,

идут на Лондон в ладьях своих длинных,

пьют здравье Тора, в вине тоску топят,

обречены аду. Эти же — просто

оборванцы, и люд ничейный:

обирают они убитых —

промысел, проклятый Вышним Небом,

мерзко и молвить. Почто дрожишь ты?

Тортхельм.

В путь! Прости мне, Христе, и призри

свыше на подлое наше время!

Громоздит оно горы трупов,

неоплаканных, неотпетых,

а людей, что в нужде и страхе

пропитания тщетно ищут,

превращает в волков отпетых,

чтобы, совесть и стыд забывши,

обирали окоченелых

мертвецов. Мерзкое дело!

Глянь–ка, Тида, на тень в тумане:

третий вор собирает с трупов

подать себе на поживу. Просто

будет прикончить его.

Тидвальд.

Не стоит:

с пути собьемся. Сегодня ночью

мы блуждали уже довольно.

Одинокий, он не опасен.

Приподнимай осторожней тело —

двинемся.

Тортхельм.

Но куда пойдем мы?

Тьма всюду, и трудно будет

выйти к телеге.

Некоторое время бредут молча.

Осторожней!

Обрыв! Отойдем от края. В омут

сверзишься — скорую смерть схлопочешь:

быстро здесь бежит Блэкуотер.

Как болваны бы захлебнулись!

Тидвальд.

Мы у брода; телега близко,