Тидвальд.

Храбрый воин, он добрым эрлом

стал бы со временем. Нам такие

хлеба нужнее. Как новый меч был он,

но старой стали. Пылкий, как пламя,

как клинок, крепкий, на язык резкий

как Оффа.

Тортхельм.

Оффа! Увы, умолк он.

Не все Оффу у нас любили,

и, если б владыка не заступался —

давно заставили бы замолкнуть.

«Иной сокол спесив на совете,

в сече же кажет курячье сердце» —

так он однажды сказал на сходке.

Как встарь певали: «За чашей меда

горазды на похвальбу герои;

пусть же с первым проблеском утра

обещанья они исполнят,

а кто окажется недостоин —

пусть выблюет выпитое накануне

и покажет». Но песни вянут,

а мир стал мрачен. Зачем, о Тида,

мне в обозе сидеть досталось,

слушать вялую перебранку

поваров и презренной черни?

Клянусь Крестом, я любил владыку

не мене эрлов его и вассалов;

бедняк свободный подчас смелее

и яростней в битве, чем эрл богатый,

потомок поздний владык великих,

что раньше Водена здесь царили!

Тидвальд.

Пустое, Тотта. Придет время,

увидишь сам — все не так–то просто.

Железо жалит, и меч жестокий

кусает больно. Начнется битва —

храни Господь тебя, если духом

падешь! Рука щитоносца дрогнет,

и выбирай меж стыдом и смертью,

а выбор труден! Давай–ка, Тотта,

посмотрим… Тьфу! Это пес–язычник.

Брось эту погань!

Тортхельм.

Постой, Тида,

перевернем его носом книзу!

И не свети сюда! Ух, как страшно

глаза его смотрят, полные злобы!