А я — я трепал их гривы, держал их, успокаивал перед скачками. Меня всегда звали. «Макс, — говорили они, — вот эта лошадь нервная, только ты можешь ее успокоить». И это правда. Я… я чувствовал лошадей инстинктивно. Мне надо было стать тренером, мне много раз предлагали, сам герцог предлагал… забыл его имя… один из герцогов. Но у меня были семейные обязанности, я нужен был дома. (Пауза.) Сколько раз я видел, как лошади бурно финишируют. Незабываемо! И заметь, я на бегах всегда выигрывал, деньгу имел, и знаешь почему? Потому что у меня всегда был нюх на хороших лошадей. Я их чуял. Причем не только жеребцов, но и молодых кобылиц тоже. Потому что кобылицы более нервные, никогда не знаешь, что они выкинут. Ты это знаешь? Да что ты знаешь! Ничего. А я всегда мог угадать хорошую кобылицу, у меня был один прием: я смотрел ей прямо в глаза, понимаешь? Стоял перед ней и смотрел прямо в глаза, своего рода гипноз. И по ее глазам я мог определить, будет она бегать или нет. Это особый дар. Я имел дар. (Пауза.) А он еще толкует мне про лошадей!

Ленни. Отец, ты не против сменить тему? (Пауза.) Я хочу тебя спросить: то, что мы ели сегодня на обед, как это называлось? Как ты это называешь? (Пауза.) Почему бы тебе не завести собаку? Ты же собачий повар. Честно.

Макс. Не нравится — вали.

Ленни. Ухожу. Чтобы нормально пообедать.

Макс. Ну, вали! Чего ждешь?

Ленни (смотрит на него). Что ты сказал?

Макс. Я сказал, мотай отсюда, вот что я сказал.

Ленни. Будешь со мной так разговаривать, папаша, — вылетишь сам.

Макс. Да ты что, сука… (Хватает палку.)

Ленни. Но, папочка, ты же меня не ударишь, а? Не надо меня бить, папа, пожалуйста, не надо. Я не виноват, это они. Я ничего такого не сделал, отец, честно. Не лупи меня палкой, отец.