Муж. Что ж твой Пьер-то на него не запал?

Жена. Почему не запал? Запал… На Чидли Баярда все западали. Только Чидли любил женщин. Была у него такая слабость. А кроме того, жил он тогда с одной местной креолкой, Марией Варгас. Редкостная сука… красивая, как голубка и жестокая, как крокодил. Ходила повсюду с таким вот кривым клинком, и все ее боялись, даже Пьер, который не боялся ничего. Как-то на пристани четырехлетний мальчуган нечаянно забрызгал грязью ее подол… никто и охнуть не успел, как малец уже был без головы. А стерва пошла себе дальше, как ни в чем ни бывало, даже не оглянулась посмотреть, как он сучит ножками в смертной агонии. Ха! Что ни говори, а с ножом она управлялась ловчее некуда.

Пьер мне как-то сказал: "Она ведьма, поверь моему глазу, а с ведьмой мне не сладить. Ведьму может завалить только другая ведьма." Так говорил Пьер Анютины Глазки, и он знал, о чем говорил.

Только мне было на все это наплевать. Мне было семнадцать лет, и я хотела влезть в постель самого крутого мужика в мире. Отмыться от моего слизняка-Джимми. И если мое место в постели Чидли Баярда было занято какой-то ведьмой, то тем хуже для ведьмы! Я вызвала ее драться на ножах. До смерти. Она чуть не сдохла со смеху. Она спросила, заказала ли я по себе панихиду. В кабаках по всему Нью-Провиденс принимали ставки — когда именно Мария Варгас распорет мне брюхо — на счет три или на счет пять. Большинство ставили на три, остальные — на пять. На меня не ставил никто. Никто, кроме Пьера. Пьер Анютины Глазки научил меня своему главному секретному удару… Йй-е-х!

Я засадила ей лезвие прямиком под левую грудь.