У тебя ж даже подруг никогда не было. Ни братьев, ни сестер. Видать, папка с мамкой, как тебя увидали, зареклись детей делать. Ничего, зато квартира тебе досталась. И муж хороший. Я, то есть. Думаешь, я б тебя без квартиры взял? Да я на квартире этой и женился, а ты — так, довесок! А уж какая ты в койке, про то вообще рассказывать стыдно. Но я расскажу, так уж и быть. Чтоб мы с тобой вместе решили — как назвать эту возню, которую ты в постели изображаешь. Потому что траханьем это не назовешь. Потому что траханье, Лапа, это…
На протяжении этого монолога Жена мечется по комнате, зажав уши обеими руками, сгорбившись, спасаясь от слов, как от ударов бича. Во время этих беспорядочных метаний она утыкается в зеркало и застывает перед ним, вглядываясь все пристальнее в свое отражение. По мере этого вглядывания она возвращается в свое «пиратское» состояния, из коего была прежде выведена фотографией — сначала перестает зажимать уши, затем выпрямляется, а под конец — стоит свободно, уперев руки в боки и разглядывая себя с видимым удовольствием.
Жена. (перебивает) Траханье — это то, о чем подобные тебе опарыши понятия не имеют. Так что заткнись, пока я тебе язык не отрезала! Понял? (с угрозой) Не слышу! Понял? (берет со стола саблю)
Муж. Что? Снова-здорово?.. Вот ведь… (хватает сковороду) Да понял я, понял! Ты это… не надо! Я больше не буду!
Жена. (презрительно) Жирный клоп! Только посмей еще открыть свою грязную пасть! Нашел о чем говорить… Трах! Хороший трах может сравниться только с доброй дракой на саблях! (машет саблей) Йй-е-ех! Кто-кто, а Чидли Баярд знал в этом толк! Он научил меня таким вещам, о которых я и подумать не могла. А ведь в мои семнадцать лет я была совсем не новичком в этих делах. (улыбается) Совсем… Совсем не новичком…