Сиделка (небрежно). Я.

Жена. Господи! Но ведь вы… немолоды, не так ли?

Сиделка. Да. Очень немолода.

Жена (после короткой паузы). Вот уж не думала. Мы так… привыкли к вам. Я не верю ни слову из того, что вы нам рассказали.

Сиделка (пожимает плечами). Мне все равно. (Возвращается к своему месту у постели.)

Пауза.

Врач. Видите ли…

Любовница (с досадой). Вечно вы это говорите!

Жена (неуверенно, но с интересом). Разве?

Врач. Видите ли, я свое отработал, с избытком, по тюрьмам, когда был молодым. Сразу после ординатуры; я хотел помогать людям.

Жена. Мы об этом ничего не знали.

Любовница. Ничего.

Врач. Не знали? (Усмехаясь, пожимает плечами.) Это было давно — еще до того, как мы обратились к Новому завету, или, скорее, к нашему толкованию Нового завета. Тогда за убийство полагалась смерть — быстрая, хоть, правда, и не благопристойная. Впрочем, что говорить о благопристойности, если потом людей стали сжигать живьем — и это считалось благопристойным. Мы все тогда были ветхозаветными евреями и все еще остаемся ими, нас двести миллионов, но считая детей, ибо мы все еще верим в то, чему уже давно не следуем… Да, быстрая смерть… если… если правосудие было к ним милосердно, ибо этим и отличаемся мы, служители медицины, от судей — мы не торопимся. Но я был с ними, при них; помогал им получить в последний раз то, что им хотелось. Я по своей воле приходил к ним, а они сидели поодиночке в камерах смертников; некоторые в последние недели обращались к богу, или отдавались во власть страха, или впадали в оцепенение. Некоторые, но не все…