АНТОНИНА. Вот как? И что же вы написали, Игорь Сергеевич?

ИГОРЬ СЕРГЕЕВИЧ. А ничего. Я ничего не писал никогда и не буду писать. Я просто чувствую, что во мне писатель живет, крупный, если хотите. И что я могу сесть за стол и написать роман. Они не могут, а я могу.

АНТОНИНА. Кто «они»?

ИГОРЬ СЕРГЕЕВИЧ. Ну, эти… которые пишут. Вы посмотрите, какая серятина кругом, сколько бездарности, пошлости… Глупости наконец, неумения… Они не умеют, не могут, но пишут, пишут… А я могу, но не буду. Не хочу. Увольте.

ДЕД. Если не пишешь, то не писатель.

ИГОРЬ СЕРГЕЕВИЧ. Эх, Филипп Семеныч, писатель — это состояние духа, а не… не бумаговредительство. Хотя… я, конечно… как бы графоман… но наоборот. Не хочу, не буду. Графоман-минус. Вернее, плюс.

АНТОНИНА. Странный вы, Игорь Сергеевич.

ИГОРЬ СЕРГЕЕВИЧ. Жаль, Тамары нет, она бы меня поняла.

АНТОНИНА. Я вас тоже понимаю, Игорь Сергеевич. Но вот вы… вот нам тут говорили, что вы… человек вы поступка. А сами роман не пишете. Разве это поступок?

ИГОРЬ СЕРГЕЕВИЧ. Конечно. Еще какой поступок. Не поддаться соблазну.

ДЕД. Где же Тамара? Почему не идет? Не несет нам вестей никаких? Когда нас прицепят? Когда мы тронемся?

АНТОНИНА. А я бы, если бы была писателем… писательницей… обязательно бы роман написала. Как с Чудаковым познакомилась, с Михаилом Степанычем… Как у нас было с ним… об этом роман… весело. Я вам дом показать обещала. Поедем — обязательно покажу.

ДЕД Потерял я лет десять назад зонтик в поезде.