Ганс. И что?

Губерт. И ему не надоедало. Нам слишком быстро все надоедает. Мы хотим все переменить, мы не любим настоящего и живем ожиданием будущего. А день проходящий ничем не хуже наступающего.

Ганс. Только маленькие дети живут настоящим… (Задумчиво.) Когда-то я видел место, где живет сразу много маленьких детей. Это называлось: детский сад.

Губерт. Дети не самые плохие люди на свете. Они каждый день проживают целиком. Каждый их день – как жизнь, а сон – как смерть… К старости мой дед стал самым лучшим угольщиком.

Ганс. Она сидела среди них на полу, играя с ними, я смеялся: «А что, если бы это все были наши?» – «Ну и что? – говорила она. – Видишь, я справляюсь!..» (Губерту.) Ну что такое, а? Губерт? Я делаю все, что хочу. Я за всю жизнь не съел двух одинаковых блюд! Вся Европа знает!

Губерт. И страшно счастлив, как я погляжу!

Ганс. Пошел прочь!

Губерт. Ап! (Делает кульбит, вспышка, исчезает.)

Ганс. Ну что такое, что такое? Когда-то мне было так хорошо… (Подходит к слуге, берет кубок, с подноса.) Ночь – я не сплю, днем – грежу, сон не сон… (Встре­чается взглядом со слугой. И узнает в нем Полицейско­го.) Ты, монах?

Полицейский. Простите, ваша светлость. (Усмехается.) Игра в невидимку.

Ганс выплескивает ему вино в лицо.

(Сокрушен.) О! Вы не поняли! Это я сам! Мне интерес­но! Меня никто не посылал, поверьте… Я любознатель­ный…

Ганс. Вон, мерзавец!

Полицейский. Не верит… Я не перенесу! (Закалывается.)

Вспышка. Ганс оборачивается. Позади сидит, скрестив ноги, полуголый, в чалме, смуглый Губерт.

Губерт. Тихо! Не мешай! Я созерцаю свой пуп.