Мне хорошо в этом огромном городе, где я сам по себе. Я надеюсь в скором времени завести себе друзей.

И подруг тоже.

Я мечтаю встретить какую-нибудь замечательную девушку. Я привезу ее домой и познакомлю с мамой.

Мне приятно гулять по этому огромному городу — гулять самому по себе. Занятно никого не знать. Когда я прохожу на улице мимо людей, те даже не сознают, что я с ними незнаком с сотворения мира. Они знакомы с другими, еще больше людей знают их — и поэтому они, естественно, полагают, что даже если я не знаю их самих, то уж наверняка знаком с теми, другими, знающими их, людьми. И они смотрят на меня, стараясь привлечь внимание, ждут, когда я с ними заговорю. Но я, будучи с ними незнаком, молчу. И даже не испытываю ни малейшего искушения вступить в разговор.

Мама, пойми, я не одинок, поскольку все, что я когда-то пережил, — со мною; я как бы нахожусь в его обществе — например, в обществе моего детства, от начала до конца которого ты, мама, и отец направляли меня.

Я в очень хороших отношениях с домовладелицей, миссис Уизерс. Она говорит, что я — ее утешение. Мы с ней слегка выпиваем за ланчем, еще раз — за вечерним чаем, а потом идем поздним вечером в «Гербы рыботорговцев» пропустить парочку пинт.

Во время Второй мировой войны она служила в женском подразделении ВВС. «Не поджимай хвост, Чарли, — любит говорить она. — Зови его летным сержантом — и он будет счастлив, как свинья в луже».

Она бы тебе наверняка понравилась, мама.

Кажется, светает. Я могу различить, как начинает рассветать. Новый день. День, который я горячо приветствую. И потому я заканчиваю это письмо к тебе, дорогая мама. Твой любящий сын.

Второй голос. Родной. Где ты? Цветы тут восхитительные. Цветики. Ты их так любил. Почему ты совсем не пишешь?