ОН (кричит). Неправда! Не может быть! Их нет, нет, не может быть! Я молодой! Я ещё не старею! Нет! Нет!

ОНА (тихо). Смотрите сами. Вот. Чик. (Показывает один волосок МУЖЧИНЕ).

Тот долго и внимательно рассматривает его, морщит лоб.

ОН (в растерянности). Он выгорел на солнце… Он не седой… Вы видите, что он выгорел? Скажите, что он не седой? Скажите, ну?

ОНА (тихо). Хорошо. Хорошо. Выгорел. Сядьте, как сидели. Вот так. Выгорел. Вот ещё один выгорел. И этот. И этот. Вот – целый пук выгорел. Чик. Чик. Чик.

ОН. Вы нарочно, да?

ОНА. Простите. Простите. Не волнуйтесь. Сидите ровно на этом замечательном чёрном стуле… Как он называется? Не могу вспомнить. Ну и ладно. Во-от… Во-от… Чик. Чик. Чик-чик…

ОНА осторожно стрижёт Мужчину. Он сидит ровно и смотрит в одну точку.

ОН. Зачем вы говорите: «Чик-чик»?

ОНА. Зачем? Затем, что я делаю «чик-чик»…

Смеются.

В детстве меня подстригала мама… (Стрижет волосы, рассказывает негромко, не спеша). Волосы потом собирала с пола и бросала в горящую печку. Мы жили в городе, но у нас был свой дом, бревенчатый, тёплый, просторный… В доме стояла толстая-толстая печка. Она называлась «груба»… Почему «груба»? Я не знаю. Какое хорошее слово – «Груба»… Гру-ба. Чик-чик. Она стояла посредине нашего большого дома и своими круглыми боками выходила во все комнаты… В одной комнате её бок, и в другой комнате кусочек её бока. Она была горячая-прегорячая, докрасна раскалялась, даже кое-где с неё слезала чёрная краска. Её топили углём. Я сяду на табурет возле грубы, в комнате темно, вечер, по потолку бегают красные полоски, отражаясь из печки. Я сяду, мама ножничками – такие кривые были ножнички, неудобные очень – она меня ими «чик-чик». «Вот и хорошо, – говорит, – доченька…» Потом волосы подметала и бросала в печку, в грубу.