И по визитам. Я — за ним, Бежим по улицам кривым, Аж пыль клубится над столицей. В одиннадцать бредем домой. Поверь мне, добрый мой читатель; Да будь из бронзы врачеватель, Он фистулами и мочой И кое-чем еще похуже Уж до того, несчастный, сыт. Что Гиппократ ему претит, И вообще на черта нужен. Он мяса тухлого кусок Проглотит и запьет винишком, Потом придет черед картишкам — За пулькой посидит часок… Но три пробьет — и все сначала: Несется медик во всю прыть, И я, как за иголкой нить, За ним несусь. Домой, бывало, Вернемся к ночи. В кабинет Хозяин поспешает (малость В нем совести еще осталось), И вот ползут на божий свет Все Расисы и Авиценны*. Но чуть раскроет фолиант, Как оглушительный дискант К нему доносится сквозь стены: «Куда пропала Леонор? Инес! Да что это такое? Простынет у меня жаркое! Зови отца. Сеньор! Сеньор!» — «Я занят, — отвечает веско Супруг. — Графинин сын как труп: Холера это? Или круп? Ее подруга, генуэзка, Вторые сутки вся горит. Пустил бы кровь, да страшновато: Она, голубушка, брюхата. Вот посмотрю, что говорит Гален»*. Но входит тут супруга: «Ты все науки превзошел, А твой Гален — прямой осел. Не миновать тебе недуга От непосильного труда. Не нарушай, мой друг, порядка. А если лишних два десятка Помрет — не велика беда».