Няня. Не могу я терпеть такое. У меня и так сердце мечется, как загнанный пес. Когда я мужа похоронила, я сильно горевала, а все-таки рада была – нет, не рада, – просто чувство такое, что вот не меня хоронят. Когда я дочку похоронила, – слушаете? – у меня как будто все внутри растоптали, но ведь мертвые – мертвые и есть. Они умерли, мы поплачем, дверь закроем, а сами-то живы. А вот это, с моей Роситой, оно – хуже. Любит, а любить-то и некого; плачет, и не знает по ком; вздыхает, а он того не стоит. Это как свежая рана, и кровь сочится, и никого нет, никого на свете, кто бы принес корпии, или бинтов, или холодного снега.

Тетя. Что же мне делать, как ты думаешь?

Няня. Что тут сделаешь? Будем жить, как жили.

Тетя. Когда старишься, все от тебя отворачиваются.

Няня. Пока у меня руки есть, вы нужды не узнаете.

Тетя (молчит; потом очень тихо, как будто стыдясь). Няня, я не могу теперь платить тебе жалованье. Тебе придется от нас уйти.

Няня. У-ух! Какой ветер подул к нам в окно! У-ух! Глохну я, что ли? Чего ж мне так хочется петь? Как ребятам после ученья!

Слышатся детские голоса.

Слышите, хозяйка? Хозяйка моя, самая что ни на есть хозяйка. (Обнимает Тетю.)

Тетя. Послушай…

Няня. Пойти постряпать… Натушу вам рыбы полную кастрюлю и приправлю укропом.

Тетя. Слушай!

Няня. И воздушный пирог! Воздушный пирог вам сделаю – снежную гору – и украшу цветными карамельками.

Тетя. Ты послушай…

Няня (кричит). Я свое сказала. А вот и дон Мартин! Дон Мартин, заходите! Ну-ка! Развлеките немножко нашу сеньору! (Быстро выходит.)

Опираясь на костыль, входит дон Мартин, старик с рыжеватыми волосами; одна нога у него короче другой. Он полон благородства, держится с большим достоинством, но во всем его облике есть что-то печальное.

Тетя. Я так рада вас видеть.

Мартин. Когда вы переезжаете?

Тетя. Сегодня.

Мартин. Что поделаешь!