Тетя. Я уж не та… День – суп, другой день хлебца поем, стаканчик воды, четки в кармане – так и ждала бы смерти. Но когда я думаю о Росите…

Няня. Вот наше горе.

Тетя (загораясь). Когда я думаю, как с ней поступили, как ее страшно обманули, думаю о низости человека, которого больше не хочу называть родственником, мне хочется стать молодой, чтобы сесть на пароход, и приехать в Тукуман, и схватить кнут…

Няня (перебивает ее). Тесак схватить, и отрубить ему голову, и разбить еще ее камнем, и руку ему отрезать, которой он клялся и писал свои письма.

Тетя. Да, да. Чтобы заплатил кровью за то, что стоило крови, хотя это все – моя кровь…

Няня…и развеять пепел по морю…

Тетя…и потом воскресить его, и привести к Росите, и вздохнуть наконец, что все у нас кончилось с честью.

Няня. Теперь видите, что я была права.

Тетя. Вижу.

Няня. Он искал богачку… Нашел – и женился. Ну, что бы сказать вовремя! Кому она теперь нужна? Ее время прошло. Сеньора, а не можем мы послать ему отравленное письмо, чтобы он его открыл и умер?

Тетя. Подумать только, восемь лет он женат и до прошлого месяца не писал мне правды, низкий человек. Я замечала по письмам, что-то было не так… Представитель этот все не ехал. Не хватало духу сказать… Ну, а потом он решился. Конечно, когда умер отец! А наша бедняжка…

Няня. Тш-ш-ш!

Тетя. Возьми оба кувшина.

Входит Росита в светло-розовом платье по моде 1910 года, волосы уложены крупными локонами. Она очень постарела.

Няня. Росита!

Росита. Что вы делаете?

Няня. Ворчим понемногу. А ты куда?

Росита. Я в теплицу. Унесли горшки?

Тетя. Там еще несколько штук осталось.

Росита уходит. Обе женщины утирают слезы.

Няня. Так вот – и все? Вы руки сложили, и я тоже? И собрались умирать? И нет на него управы? И нету сил, чтобы стереть его в порошок?

Тетя. Замолчи, не надо.