Я вошел и увидел девушку, делающую пометки шариковой ручкой в карточках размером три на пять дюймов. Это была шатенка с длинными прямыми волосами, похожая на исполнительницу народных песен. На ней было прямое белое платье и белые сандалии. Ее имя я тоже знал, а кроме того, я знал подробности той сокрушительной драмы, которая сначала заставила ее предпринять попытку самоубийства, потом погрузила в глубокую депрессию и в конце концов привела в это здание, стоящее на полпути к дому, которого для нее на самом деле уже не существовало. Я чувствовал какую-то неловкость из-за того, что знал о ней так много, а она об этом не догадывалась — словно ее одежда бесстыдно распахнулась, а девушка этого не замечала. Мне было трудно смотреть ей в глаза.

Девушка же не испытывала никакой неловкости. Она посмотрела на меня — в ее взгляде все еще отражалось то, что она заносила на карточки, — и сказала:

— Да? Чем могу помочь?

— Митчелл Тобин, — сказал я. Было решено, что проще, а значит, безопаснее использовать мое настоящее имя. — Я новый постоялец.

— А, да, — произнесла она. — У меня где-то здесь ваши анкеты.

На столе у нее был страшный беспорядок, но девушка принялась рыться в бумагах с уверенностью человека, привыкшего к этому, и вскоре извлекла большую папку-скоросшиватель. Открыла ее, достала пачку бумаг, скрепленных канцелярской скрепкой, и подала мне три листа:

— Заполните, пожалуйста. Можете сесть за тот стол. Ручка — в ящике стола.

Я заполнил бланки, написав кое-где ложь, а кое-где полуправду, — так, как мы договорились с доктором Камероном, — и вернул девушке. Та бегло их просмотрела, попросила меня подписать еще две бумаги, а потом поднялась:

— Давайте поищем кого-нибудь, кто проводит вас в вашу комнату.

— А самому мне ее не найти?

— Сомневаюсь, — сказала она. — Вам потребуется несколько дней, чтобы здесь сориентироваться. Мы подумывали о том, чтобы составить карту и дать каждому постояльцу по экземпляру, но никто не знает дом достаточно хорошо для такого дела.