Пауза.

Да и знаешь, в последнее время я все больше и больше сомневаюсь — а было ли когда-либо что-то значительное? Даже там, в России, пятнадцать лет назад? Не было ли все это фальшивкой, хламом, пустопорожней суетой вокруг дивана? Ты вот удивляешься — чего это я на Сашку так взъелся? (машет рукой) Да может он-то меня и лишил моей последней надежды… Пока жил давними иллюзиями — еще куда ни шло; а как ряшку его трехгрошовую воочию увидал после восьмилетней разлуки… тьфу, пакость!

Выходит Леночка в бикини, с одеялом через плечо.

Леночка. К вам можно? Хочу вечернее солнышко поймать.

Расстилает одеяло на скамейке и ложится.

Надо же — конец ноября! (смеется) В Мюнхене — дождь со снегом, а я с таким загаром! Видели бы они, дураки…

Марина выглядывает из дома.

Марина. Машенька, а что мы к обеду будем сооружать? Я там курицу размораживаю.

Мария Борисовна. Можно и курицу. Хотя, знаешь, подожди… (встает) Давай посмотрим, может чего другое придумаем, а то все курица и курица…

Уходит вместе с Мариной.

Леночка. Хорошо бы и в самом деле чего другое. С этой еврейской диетой я тут скоро кудахтать начну. (кудахчет) А, Вениамин Михайлович? Странно, как это вы в Израиловке с такой любовью к курям еще яйца нести не научились?

Войницкий. Действительно. Мы тут все больше высиживаем. Я вот уже десять лет как на яйцах сижу.

Леночка (игриво смеется). Ну и что, что-нибудь высидели?

Войницкий. Навряд ли. (встает) Ладно. Пойду. Надо бы лимон окучить.