А насчет оппозиции режиму — где-где, а в Израиле этим никого не удивишь. Тут каждый находится в оппозиции, даже члены кабинета министров. Пять миллионов оппозиционеров, включая младенцев! Во страна! Самиздат? Кончился самиздат; да и читать как-то стало нечего — такое чувство, что все это уже было… скучно, мать. Вот ты, что ты все время читаешь?
Мария Борисовна. Чехова, Венечка. Сейчас — Чехова. Его иногда откроешь, особенно пьесы… — сто лет назад, а будто про нас написано. Но есть и много другого…
Войницкий. Ну разве что Чехова… В общем, куда ни кинь — все клин; некуда мне приложить свой богатый профессиональный опыт. Вот и шмонаю сумки по восемь часов в день. Чему ж тут радоваться?
Мария Борисовна. Нет уж, Веня. Как хочешь, но я не могу это принять. Если бы я тебя не знала, не помнила, каким ты был в советские годы, каких-нибудь пятнадцать лет назад… Всегда масса друзей, споры на кухне ночами напролет, напряженная духовная жизнь, какое-то высокое внутренней горение. Казалось — дай вам еще чуть-чуть свободы, еще чуть-чуть силы — вы горы свернете, мир переделаете. Неужели все это исчезло без следа? Не верю. Ты не представляешь, какие надежды я возлагала на приезда Александра. Я была просто убеждена — стоит ему приехать, и все пойдет по-другому; вы снова соберетесь своей прежней компанией и придумаете что-нибудь по-настоящему значительное, как тогда…
Войницкий (с усмешкой). Компанией… как тогда… Они же все как я — кочегары да сторожа. Бригада операторов газовой котельной. Кому мы тут на хрен сдались? Так что ничего «значительного как тогда» нам, увы, не изобрести…