Астров. Я тогда впервые увидел, как они врут. Вдохновенно так, нимало даже не заботясь о правдоподобии. Один приволок целую пригоршню старых гильз разного калибра и на полном серьезе уверял, что все это я вчера настрелял. Полный маразм!

Телегин. Экая новость! Это для вас ложь — нечто недостойное; для араба же — военная хитрость. Другая ментальность, господа…

Астров. Да, но, подумай — старый, уважаемый человек стоит напротив тебя и врет как сивый мерин, причем точно знает, что всем вокруг известно, что он врет. Понимаешь? Все вокруг смотрят на него и думают: этот старик — лжец. И он знает, что все так думают, и тем не менее, продолжает врать. И ему не стыдно. Как такое возможно?

Телегин. Угу. Вы как вчера родились, Михаил Львович… Ну а дальше что было?

Астров. Дальше — скучно. Завели дело, следствие, прочие приятные хренации. Пистолетик мой несчастный конфисковали как вещественное доказательство. Третий год уже эта резина тянется. Так что скоро загремлю на нары. Не иначе — пожизненное дадут… Давай-ка, брат Веня, выпьем с горя!

За окном время от времени гремит; Телегин тихонько наигрывает на гитаре; все трое продолжают пить.

Войницкий. С горя… тебе-то чего горевать? Знаешь, Мишка, смотрю я на тебя и завидую. Белой завистью. Как это мама недавно сказала насчет радости жизни, которой у меня нет, а у тебя — навалом? Так оно и есть. Живешь ты полной жизнью, дышишь полной грудью, дело делаешь… молодец! Твое здоровье! (выпивает)

Астров. Нашел кому завидовать. Кручусь как белка в колесе; недели так и мелькают, оглянуться не успеваешь — одна за другой, одна за другой — жуть. А ведь это не просто недели, Веня. Это жизнь проходит. Куда? Зачем?