Пауза. Соня, не двигаясь, молча смотрит в сторону.

Пойду, валерьянки накапаю, что ли…

Уходит.

Леночка (утирает слезы). Все тут меня ненавидят. А за что? За то, что я слова умные говорить не умею? Да где ж мне научиться было словам этим — может, в Череповце моем сраном, где дети начинают говорить в четыре года и сразу — матом? На улице, где за лишнее слово тебе лицо режут? В интернате для несовершеннолетних преступников, куда я попала в двенадцать лет за наркоту? (Соне) Вот ты меня проституцией попрекаешь… да знаешь ли ты, о чем говоришь, девочка? Знаешь ли ты, каково быть проданной сутенеру? Знаешь ли ты, что такое «производственное обучение», когда десяток подонков жарят тебя ежедневно, не выпуская из подвала, в течение месяца? Знаешь ли ты, что такое стамбульский бордель? Ты об этом только в газетах читаешь и слава Богу…

Пауза.

Ладно. Чего это я разнылась… (подходит к Соне, сидящей все так же, отвернувшись) Ты вот что… Ты на меня зря зуб не держи. Делить нам с тобой нечего. Наследства никакого на горизонте не предвидится, так что этот момент можно отсечь сразу. Что еще? Отцовское внимание? Ну, этим, насколько я понимаю, ты никогда похвастать не могла. Так ведь? Ну что молчишь?

Соня (поворачивает голову, видно, что она смеется). Слушаю, как ты заливаешь. Красиво получается. Смотри, зал весь в слезах… Думаешь, я тебе верю хотя бы на грош? Дудки… Ты бы лучше эти арии Тоски для клиентуры приберегла. На меня они не действуют. Говори сразу — чего тебе от меня надо? Ты ведь эту оперу неспроста затеяла, знаю.

Леночка (спокойно). О'кей. Мне — без разницы. Хочешь так — давай так. Нет проблем… (заглядывая Соне в лицо) Помоги мне отсюда выбраться. Хоть как — хоть с батей твоим, хоть без него — не мытьем, так катаньем. Помоги.

Соня (удивленно). Да как же я тебе помогу-то? Билет тебе купить до Мюнхена?