А л е к с е й. Сейчас, Горюшка.

Уходит. Неловкое молчание.

Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. А стрелять вы также умеете?

Ф о м и н. Нет.

Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. Стрелять надо уметь. Неудачный выстрел – даже в себя, даже в друга или любовницу – оставляет чувство стыда.

Ф о м и н. Я этого не понимаю. Почему же чувство стыда? – не всегда хорошо убить человека. И, как я слыхал, многие самоубийцы, оставшиеся в живых, потом благодарили судьбу за то, что плохо стреляли.

Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. Да? И я этого не понимаю. Но стыд есть, есть, коллега, стыд, это факт.

Ф о м и н. А может быть, и совсем не надо стрелять?

Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. А зачем же тогда делают револьверы?

Оба смеются.

Ф о м и н. Вы это в Думе скажите, Георгий Дмитриевич.

Входит Алексей.

А л е к с е й. Я маму уложил, она едва на ногах держится. Обещал ей беречь и охранять тебя, Горя. Только ты уж постарайся оправдать доверие.

Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. Уехали?

А л е к с е й. Да.

Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. И в детской пусто?

А л е к с е й. Ну, а как же быть, конечно, пусто… Так вот, Фомин, на лыжах, значит, послезавтра…

Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. Пусто? Что это значит, Алексей: в детских пусто?

А л е к с е й. Ну, оставь, Горя.

Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. Что это значит, Алексей? Я хочу пойти посмотреть, что это значит.

А л е к с е й. Горя!

Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. Пусти, тебе говорю. Руки прочь! – как ты смеешь мешать. И что это вы, господа, воображаете, кто вам дал право здесь распоряжаться? Этот дом мой, слышишь? И детские пустые – мои, и вот это пустое (бьет себя в грудь) — мое. А, мама! Ты это откуда? Что это ты тащишь? Смотрите, она что-то тащит.

Вера Игнатьевна несет постельные принадлежности.