Ф о м и н. Я не знаю. Мне послышалось, но я могу…

В е р а И г н а т ь е в н а. Ничего, ничего, голубчик, какие теперь извинения. Алеша! Алеша!

Алексей входит, говорит притворно-веселым голосом.

А л е к с е й. Сейчас приедет.

В е р а И г н а т ь е в н а (с порога). Кто приедет?

А л е к с е й. Павел Алексеич. Я ему звонил, он только что вернулся откуда-то. Удивительный человек, когда услыхал, что нужно не спать ночь, выразил крайнюю радость! Вот человек, Фомин, который ненавидит сон!

Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. Ты ему сказал?

А л е к с е й. Да, немного. Да ну, Фомин, приободритесь, какого черта! Папиросу хочешь, Горя?

Георгий Дмитриевич молча берет папиросу.

Ф о м и н. В сущности, я могу не спать сколько угодно, одну ночь или две – мне все равно. Но вы понимаете, что мое положение… Мне просто неловко.

Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. Все ловко, коллега. Вы юрист?

Ф о м и н. Юрист.

Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. Все ловко, коллега. А знаешь, Алексей, вино-то крепкое: я, кажется, немного опьянел, голова кружится, и мальчики кровавые в глазах. Были при Годунове часы? Глупый вопрос, но ты не удивляйся: я смотрю на циферблат, и сегодня он совершенно особенный, живой и смотрит. Эх, нервы! У вас есть нервы, коллега?

Ф о м и н (улыбаясь). Как вам сказать? Пока еще не было случая себя испытать, но, думаю, что у меня нервы, как и у всех людей.

А л е к с е й. Он, Горя, спортсмен, как и я.

Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. Выжимаете?

А л е к с е й. Да. И фехтует, и бокс, и на лыжах ходит. Мы как раз сегодня обсуждали план одной прогулки на лыжах… Эх, Горюшка, присоединился бы ты к нам.

Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. Стар.

А л е к с е й. Глупости. Ты бы только раз воздухом розным дыхнул по-настоящему, так у тебя в мозгах такое просветление бы наступило – верно, Фомин?

Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. Стар. Пойди, Алеша, посмотри – уехали ли дети?