Больше ничего нет, разве что камень, который я подобрал неподалеку, чтобы утихомирить разлаявшегося пса. (Достает камень и подбрасывает его несколько раз.) Миновали времена, когда ни старухи, ни молодухи не отказывали мне в обеде! Помнится, повстречался мне старый священник, и я продал ему его собственных индюков. Тогда моя голова неплохо кормила мое брюхо, а теперь, боюсь, мозги у меня уже не те после всего, что пришлось пережить.

Опять слышатся кудахтанье и крики.

Голос Сибби. Лови ее, она за кустом! Суй руки в крапиву, ничего с тобой не будет!

Слышится придушенное кудахтанье, потом долгий крик.

Бродяга. Кого-то они ждут к обеду. А почему бы не меня? Как бы мне ее облапошить? У нее не больше жалости, чем у пса. Да пусть бы даже святые босиком встали перед ней, она бы попросила их зайти в другой раз. Как же сделать так, чтобы она поверила? Как ее уговорить? (Глядит на камень.) Придумал! Я помню камень лудильщика, а чем этот хуже? (Он подпрыгивает на сундуке и машет над головой камнем.) Ну, Сибби, держись! Если так не получится, я еще что-нибудь придумаю. Ставлю свою голову против всего света!

В горшке похлебка для тебя, старик, В горшке похлебка для тебя, старик, Капуста мне, Тебе вода И мясо для слуги. Жду не дождусь, когда умрет старик, Жду не дождусь, когда умрет старик, Жду не дождусь, Когда умрешь И буду я женой слуги.

Голос Джона (снаружи). Забирай ее, Сибби, неси ее в дом, а то не успеешь сварить обед для священника.

Голос Сибби. Да погоди ты, мне же надо ее вытащить!

Входит Джон.

Джон. Вот не знал, что в доме кто-то есть.

Бродяга. Я только что вошел. Устал с дороги, да и не ел с утра.