Мартин. Они были сильными. Какой же грохот стоял от их топанья!

Отец Джон. А какой смысл в винограднике? Мне приходит на ум псалом: Et calix meus inebrians quam praeclarus est {И сколь прекрасна чаша моя неопьяняющая (лат.).}. Странное видение, очень странное видение, очень странное видение.

Мартин. Как мне попасть туда опять?

Отец Джон. Ты не должен стремиться туда, и не думай об этом. Нет ничего хорошего в жизни с видениями и ожиданиями, в ней больше искушений, чем в обычной жизни. Наверное, тебе было бы лучше остаться в монастыре.

Мартин. Там я ничего не видел отчетливо. А тут видения опять вернулись ко мне, ведь тут сияющие люди стояли кругом меня и смеялись, когда я был младенцем в нагрудничке.

Отец Джон. Ты не знаешь, а вдруг видение пришло от Царя нашего мира? Никто не знает, если не следует учению Церкви. Тебе нужен духовный наставник, и он должен быть ученым человеком. Мне не хватает знаний. Да и кто я? Нищий ссыльный священник, забывший и то, что когда-то знал. Я и книг-то не беру в руки, так что они все отсырели и покрылись плесенью!

Мартин. Пойду-ка я в поле, где ты не сможешь разбудить меня. Еще раз взгляну на тот город. Я услышу приказ. Не могу ждать. Мне надо узнать, что там было, мне надо вспомнить приказ.

Отец Джон (встает между Мартином и дверью). Наберись терпения, подобно нашим святым. У тебя свой путь. Но если приказ был тебе от Господа, жди, пока Он сочтет тебя готовым услышать его.

Мартин. Но ведь я могу прожить так и сорок, и пятьдесят лет... постареть, как мои дядья, и не увидеть ничего, кроме обыкновенных вещей, кроме работы... дурацкой работы?

Отец Джон. Вон они идут. И мне пора восвояси. Надо подумать и помолиться. Мне неспокойно за тебя. (Обращается к Томасу, когда он и Эндрю входят.) Ну вот, он тут. Постарайтесь быть подобрее к нему, ведь он слаб как младенец. (Уходит.)