— Смотрите, Бурундай! — закричал кто-то за спиной Ержана. И все стали смотреть на большой, коренастый, хмурый холм, одиноко высившийся посреди ровной долины. Смотрели и радовались, будто увидели родного человека.

— Он самый!

— Эка, каким молодцом красуется!

— Вот бы его взять с собой на войну!

Солдаты прощались с холмом, как с родственником. То они говорили, торопясь, перебивая друг друга, а то вдруг замолкали. И тогда слышался только стук колес, а за вагонами — молчание большого, огромного мира.

Потом снова сгрудились у перекладины.

— Города-то уж совсем не видать.

— Да и увидим ли когда?

Ержану последние слова не понравились, хотел сделать замечание, но промолчал. В глубине души он тоже спрашивал себя: «Вернусь ли?» И только повернулся на голос. Это сказал Бондаренко, пожилой боец, балагур. В уголках его маленьких глаз пряталась хитринка. Подшутить над человеком он всегда был готов. Веселая хитринка не гасла даже в те минуты, когда его отчитывал командир.

Сейчас, слегка покраснев, Бондаренко спокойно и серьезно посмотрел на Ержана:

— Понимаю, товарищ лейтенант. Сказал потому, что к слову пришлось.

— Вот он каков, наш дядя Ваня, не успел родню покинуть, а уже отходную затянул. Герой! — громко проговорил над самым ухом Ержана сержант Добрушин.

— Хватит. О смерти у меня и в мыслях нет, — сердито ответил Бондаренко. — Но и то сказать: не дрова рубить едем. Как там ни верти, а жаль родные-то места. — Он помолчал, а потом сказал в сторону Добрушина: — Конечно, я об оседлых людях толкую. А прыгункам-кузнечикам все равно где жить.

— Тебе, дядя Ваня, — усмехнулся Добрушин, — я вот что скажу. Ты у нас всю жизнь за юбку жены держался, а тут война — теперь поколесишь по свету. И на людей посмотришь, и себя покажешь.