Раздался дружный хохот. Но смеялись недолго, вскоре опять наступило молчание: каждый думал о своем. В напряженные минуты жизни самые глубокие переживания человека оседают где-то в тайниках души, а на поверхность, как пена, всплывает всякая мелочь. Так было и сейчас: думали о тех, кого покинули, и о том, что предстоит впереди, — а говорили о пустяках, шутили и острословили.

Картбай, широкоплечий, крепкотелый боец с редкими торчащими усами, подвел черту:

— С весельем и шуткой поехали на войну, пусть так же весело вернемся обратно.

Бойцы затянули песню. Охрипшие голоса звучали грубовато и неслитно, но в этом ли было дело? То, что у каждого лежало на душе и не шло на язык, вылилось в песне. Пели, стоя в дверях вагона и глядя на бегущую под колесами землю, по которой ходили их деды и прадеды. Песня звучала широко и сердечно. Ержан присоединился к хору.

Потом стали расходиться по своим местам. Развязывали походные мешки, вынимали гостинцы, домашнюю снедь, которую близкие положили им в дорогу.

Ержан все еще стоял у перекладины, смотрел на горы, от которых никак не мог убежать поезд. Подошел боец Какибай, сухощавый и рослый парень с тонким лицом. Пел он мягко и красиво, с большой задушевностью. До армии Какибай работал трактористом.

— Красота какая! Вон, видите? — сказал он Ержану, показывая рукой на вершины Талгара.

— Ага.

— Я ведь работал в Талгаре, в МТС. Пик Талгара — самый высокий. А вон тот остроконечный пик видите? Когда мы были в городе, он будто задавался перед Талгаром: я, дескать, самый высокий! А сейчас, глядите, только отъехали, а пик Талгара, оказывается, выше всех.

И правда: из-за остроконечного пика, хвастливо вздернувшегося к небу, постепенно и тяжело вставали три массивных горба Талгара. Остроконечный пик, словно приподнимаясь на носочках, изо всех сил тянул к небу свою шею, а Талгар величаво поднимал над землею свой тяжелый корпус.