Ержан рассмеялся:

— А ведь и правда!

Какибай взволнованно провел ладонями по груди. Что-то мучило его.

Он проговорил еле слышно:

— Вот ведь как оно, товарищ командир. Увидел эти пики, и вспомнилось...

— Что вспомнилось?

— На войну едем, товарищ командир, ну, и перебираешь прошлое. — Голос Какибая звучал неуверенно, и дыхание у него было прерывистое. Ержан чувствовал, что боец хочет в чем-то открыться ему. Не решаясь смотреть Какибаю в лицо, он слушал, опершись на перекладину.

А тот рассказывал:

— Детство у меня было сиротское, порядком хлебнул горя. Вы, надо думать, в родительской ласке росли, товарищ командир... А у меня — не то. И не голод, и не холод страшны. К этому привыкаешь. Самое страшное — чувствовать, что ты унижен среди других детей. Обездолен. Душа ребенка — она самолюбивая. Да что об этом говорить! Вот когда я попал в детдом — почувствовал себя человеком. Но я был переросток, ушел из шестого класса и стал трактористом. С этого времени и пошла моя жизнь в гору: видно, неплохо работал — сразу же выдвинули. Был ударником. Избрали членом бюро райкома. А там поднялся я до бригадира трактористов. В позапрошлом году даже в Москву на сельскохозяйственную выставку посылали. Без всякого бахвальства скажу — не сыщешь в районе человека, который крепче меня держал бы руль трактора. Красноречием не отличался, но и тому научили. На каждом собрании место мое в президиуме. А если опоздаю — прямым ходом к столу, на свободный стул. Как говорится — «кого бог возлюбил, тому во всем удача».

— Что-то не пойму, на что ты жалуешься, — сказал Ержан. — Выходит, недоволен тем, что работал хорошо и авторитет себе заработал?

— Нет, так оно не выходит, товарищ командир. Не то плохо, что честно работал, а то, что думал: «Нет во всей области другого такого орла, как тракторист Какибай!» И только летом раскрылись мои глаза. — Какибай неловко и натянуто рассмеялся. — Весеннюю вспашку выполнил на два дня позднее срока.