Мартин. Я послал телеграмму хозяйке, хотя...

Клара (мягко). Никаких «хотя», Мартин. Умирающим не говорят «хотя». Ты послал ей телеграмму... ты позаботился обо всем. А о Кларе ты тоже подумал? Она не умела лгать, так же как и ты. Она совсем не умела лгать. А ей это искусство было нужней, чем кому бы то ни было. Улыбка Клары превращала мужчин в дураков, они сразу глупели, становились игрушкой в ее руках... И так она жила, пока не выяснила, что она не охотник, а дичь... и вот ее поймали, она в силках, запуганная и укрощенная... стирает пеленки, варит обед, подает домашние туфли... Моя красивая маленькая птичка, у нее подрезаны крылья, глаза потеряли блеск... Герои, увешанные орденами, плакали под ее окном, молодые поэты писали ей длинные письма... люди, которые шли на верную смерть, думали только о ней и больше ни о чем, а теперь... Но ведь Клара должна быть дома, правда?

Мартин. Да, ты права, я мог бы к ней съездить, посмотреть, не...

Клара. Нет, останься, останься со мной. Скоро приедет Лоренц. Подумать только, Лоренц приедет первый. Лоренц... Иногда я уже не помню, как он выглядит. А видела ли я его вообще, рожала ли я его?.. Каким он был в пять лет? Не знаю. Лет с десяти он никогда не сидел на месте... он прыгал с крыши форта со старым бабушкиным зонтиком... Он не сидел ни минуты: облазил все рвы и пещеры, все деревья... а потом поступил в школу планеристов... летал, потом началась война, опять летал... мир... Не знаю, где пропадал мой сын. Тюрьма... война... тюрьма... мир... Неужели я давала ему каждый день хлеб? Давала хлеб маленькому? Не помню. У меня перед глазами руки всех моих детей. Руки, в которые я совала хлеб и яблоки, шоколад, грязные ручонки, которые я мыла. Но его рук я не помню. Он никогда их ко мне не протягивал, никогда, ни за чем. Бывало, он что-нибудь приносил сам: орехи, птичьи перья, камушки... модель самолета. А как выглядел его ранец, и был ли у него ранец?