Мартин. Он сказал, что положение серьезное.

Клара. Серьезное, да, оно серьезное. Я не хочу вытягивать из тебя слово за словом то, что сказал врач. Я не хочу тебя мучить, но прошу, говори со мной так, будто ты веришь, что я... что я... Ты для меня это сделаешь?

Мартин. Сделаю, хотя...

Клара (перебивает его). Не лги. Не произноси «хотя». Умирающим не говорят «хотя». И я не хочу знать, что тебе сказал, уходя, священник. Целых три минуты вы шептались там за дверью...

Мартин. Три минуты?

Клара. Три минуты и двадцать шесть секунд. Я смотрела на часы, не спускала глаз с секундной стрелки; она двигалась по кругу, все время по кругу... Почему часы всегда круглые? Ты никогда не замечал, какие они смешные, эти крошечные секундные стрелки, всегда за чем-то гонятся и никак не могут угнаться, никак. Они такие прилежные, по-дурацки прилежные, но никак не поймают того, что хотят поймать, никак. Целых три минуты и двадцать шесть секунд ты провел наедине со священником. Я не хочу знать, что он тебе говорил.

Мартин. У тебя больше ничего не болит?

Клара. Нет. Лекарство из ампулы сняло боль. Никогда еще я не чувствовала себя так хорошо, ничего не болит. Меня это даже беспокоит.

Мартин. Во время последнего приступа тебе тоже сделали укол.

Клара. Но не такой. У меня было много приступов, мне делали много уколов, но сегодня... Ты не видел его рук, когда он захлопывал сумку...

Мартин. Столько приступов, столько уколов... почему же...

Клара (прерывая его). Не будем спорить: ты это знаешь, и я это знаю. Мартин, скажи мне все, что ты хотел бы сказать, если бы не должен был ничего скрывать... (Короткая пауза.) Говори, что ты должен сказать. Тебе нечего...