Мартин. Ты знаешь, я тебя люблю. Скажи лучше ты, что я могу еще тебе дать, если... если тебе и правда так мало осталось.

Клара. Ну что ж, скажу, чего я хотела всю жизнь: я мечтала узнать до конца хотя бы одного человека на этой земле.

Мартин. Разве ты меня не знаешь?

Клара. А ты меня знаешь?

Мартин. Мы женаты тридцать восемь лет, у нас было пятеро детей, четверо из них еще живы.

Клара. Да, и еще зять, невестка и трое внуков.

Мартин. Что с тобой, Клара? Чего ты хочешь?

Клара. Я ведь сказала — мне так хотелось по-настоящему узнать хотя бы одного человека на этой земле.

Мартин. Разве ты меня не знаешь?

Клара. А ты меня знаешь? (Короткая пауза.) Мы все время возвращаемся к вопросу, на который необходимо ответить либо «да», либо «нет», но мы ничего не отвечаем.

Мартин. Мы неплохо прожили с тобой жизнь. Несколько лет, правда, было тяжелых. Сколько? Не так уж много. Но разве это была не жизнь?

Клара. Да, это была настоящая жизнь. Во всяком случае, меня миновало то, чего я с детства боялась: мне никогда не было скучно. Мы хорошо жили, даже денег и тех обычно хватало. Машина, дом, удачливые дети... кроме одного, одному из наших детей не повезло.

Мартин. Клара!

Клара (тихо). Ты меня не понял. Я думала не о Лоренце, а о Лизелотте, о моей маленькой дочурке, которую я потеряла так рано. Столбняк! Кто о нем думает, когда семнадцатилетняя девушка падает с велосипеда? На ранку кладут пластырь, — кто думает о смерти? Но смерть пришла, пришла в летний день в воскресенье, в такой же день, как нынче: на улицах было пусто, жарко и тихо...