Мария хочет взять ребенка.

Бери, у тебя ему лучше. У меня руки не те.

Мария. Зачем ты так говоришь?

Йерма (встает). Затем, что с меня довольно. На что мне руки, если не к чему их приложить? Обидно мне, стыдно мне смотреть, как хлеб колосится, ручьи родят воду, овцы приносят по сотне ягнят, собаки щенятся, все поле встает и показывает мне своих спящих младенцев, а у меня вот здесь и вот здесь не молоко прибывает, а молотом бьет.

Мария. Не дело ты говоришь.

Йерма. Вам, матерям, нас не понять. Вам что – плавай в свежей воде и жажды не знай!..

Мария. Не хотела бы я тебе повторять…

Йерма. У меня жажды все больше, а надежды – все меньше.

Мария. Нехорошо!..

Йерма. В конце концов примерещится, что сама себе ребенок. Ночью хожу кормить волов, – раньше я их не кормила, женщины их не кормят, – пойду, и кажется мне в темноте, что это мужчина идет.

Мария. Всякого можно понять…

Йерма. А ведь он меня любит. Видишь, какая моя жизнь!

Мария. Как твои золовки?

Йерма. Умереть мне без покаяния, если я им слово скажу!

Мария. А он?

Йерма. Все трое против меня.

Мария. Что ж они так?

Йерма. На душе у них не спокойно, вот и выдумывают. Боятся, что мне другой полюбится, и того не знают, что у нас в роду первое дело – честь. Заложили они мне путь, словно камни, а того не знают, что захоти я – смою их, как река.

Входит золовка, берет хлеб и уходит.

Мария. А все ж он тебя любит.

Йерма. Он меня кормит и кров мне дает.

Мария. Да, тяжело тебе… Ты помни, Христос терпел…

Обе стоят в дверях.

Йерма (глядя на ребенка). Проснулся…

Мария. Скоро песню заведет.

Йерма. А глаза у него твои… (Плачет.) Такие же, как у тебя! (Ласково подталкивает ее к выходу. Мария молча уходит. Йерма идет к двери, в которую вышел Хуан.)