Йерма. Через пять месяцев!

Мария. Да.

Йерма. А ты знала?

Мария. Конечно.

Йерма (с любопытством). Что же ты чувствуешь?

Мария. Не пойму. Грустно мне как-то…

Йерма. Грустно. (Хватает ее за руку.) Когда это случилось? Скажи, ты недоглядела?

Мария. Да.

Йерма. Ты, верно, пела, да? Я всегда пою. Ну, скажи…

Мария. Не спрашивай. Ты когда-нибудь держала в руках живую птичку?

Йерма. Да.

Мария. Вот и это так… только в самой крови…

Йерма. Как хорошо! (Смотрит на нее растерянно.)

Мария. Не знаю, что и делать. Ничего я теперь не знаю.

Йерма. Про что?

Мария. Ну, что мне делать. Надо будет мать спросить.

Йерма. Зачем? Она старая, все перезабыла. Ты ходи поменьше и дыши потише, словно у тебя в зубах роза.

Мария. Люди говорят, он потом ножками пинается.

Йерма. Тогда его и полюбишь, тогда и скажешь: мой сынок!

Мария. Мне все же стыдно.

Йерма. А что твой муж сказал?

Мария. Ничего.

Йерма. Он тебя очень любит?

Мария. Он не говорит, но когда ко мне подходит, взор у него трепещет, как зеленый листочек.

Йерма. Он знал, что ты?…

Мария. Да.

Йерма. Почему?

Мария. Не знаю. Он в первую же ночь про это сказал и целовал меня в щеку, и мне все кажется, что ребенок светлым голубком скользнул мне в ухо.

Йерма. Счастливая ты!..

Мария. Ты это лучше меня понимаешь.

Йерма. А что толку?

Мария. И правда… Почему так случилось? Из всех, кто тогда вышел замуж, ты одна еще…

Йерма. Да. Конечно, бывает и хуже. Елена ждала три года, а прежде, материны ровесницы, и того больше. Но два года и двадцать дней тоже немало. За что мне такое мучение? Ночью выйду босая в патио и хожу, хожу… Так и с ума сойдешь.