ИРИНА. Да не заводись, ничё он не пьяный, трезвый.

ЭЛЬВИРА. Ну вот. Опять смотрю в зеркало, опять повторяю то же самое. Ничего не могу сделать с собой. А почему? Может, тут Фрейд при чём и я кому-то хочу понравиться сильно и от того так сильно переодеваюсь всегда? Не знаю. Хотя — что? Я всем нравлюсь всегда, любая. Даже этот старпёр-пенс только что вон — полез руки целовать. А я его об этом, между прочим, не просила, он сам. (Встряхнула навитыми локонами, подняла высоко руки, закинула голову, поправила волосы). Или вот, скажем, я никогда в жизни не стреляла. Пошла тут в тир, злоба душила, разрядка нужна была, и что? Выбила мишень в яблочко двадцать шесть раз. Что же это значит? (Поёт). «Шёл я сквозь бурю-у, шё-ол сквозь вете-ер!» Что была я в другой жизни стрелком. Воевала, ходила по холмам, была мужчиной. О, каким была я мужиком! Идеальным! Кадык, редкие зубы, волосы белые как у скандинава, руки красивые, пальцы длинные, губы — тонкие и усики. Идеал! Мужчиной быть проще. Я хотела бы стать мужиком, собака два. Нет, парнем, чтоб почувствовать, что он чувствует, глядя на… Глядя на…

РАИСА. Глядя на старых баб. Которые к нему привязываются.

ЭЛЬВИРА (громко). Стать, чтоб вообще, ну чтоб, что у него в голове вертится такое — понять. (Пауза, Раисе). Позвольте с вас, Рая, пушинку убрать. Ой, да вы вся в дерьме! (Смеётся). Шутка.

РАИСА. Всё?

ЭЛЬВИРА. Всё.

РАИСА. Не протягивайте руки, а то протянете ноги.

ЭЛЬВИРА. Да-а? Ишь, как ты настропалилась говорить-то с начальником, а?

РАИСА. Вы сами начинаете. Но всё, конец притеснениям и рабству. Завтра — последний день, всё, сказала. (Разминается, делает выпады).