Остроушко (монтеру). Ты вот что, Паша, я считаю, пошуруй малость. (Бекетову.) Не помешаем?

Бекетов. Нисколько.

Монтер работает.

Остроушко. Вот ведь штука, вентилятор... Жаркий день — прохлада. Газон, я считаю... А вот авария — и нет газону...

Бекетов (улыбаясь). Озона, Захар Ефимович. Газон — это трава, гладко подстриженная трава.

Остроушко. Гладко — это здорово. Интересно. Так говорите, озон? Интересно. Так вот, замыкание — и нет газону... Ветра нету, дуновения, я считаю...

Бекетов (перейдя в кресло, стараясь читать записку). Да? Именно... Нет дуновения...

Остроушко. Техника, она, как говорят, на грани... А что, Илларион Николаевич, машины наши — это фантастика? Вы как считаете?

Бекетов. Почему же фантастика?

Остроушко. Так ведь стоят на полях?

Бекетов. А ты откуда знаешь?

Остроушко. Весь завод знает.

Бекетов. Так уж и весь?

Остроушко. Конвейер стоит. Слух по заводу нехороший. Нормы перевыполняли, премии, передовиками были. А куда все это? Коту под хвост, я считаю... Депрессия.

Бекетов (смеясь). Что, что?

Остроушко. Ну, безобразия, одним словом. Обижается народ, работали, трудились и вдруг такое происшествие.

Паша. Это верно, обидно.

Остроушко. Паша, твое дело — вентилятор. Критику не наводи.

Бекетов. А тебе можно, Захар Ефимыч, наводить критику?

Остроушко. А чего ж нет, я комендант.

Бекетов (понимающе). А-а, да. Тебе можно.