АНЕТА. Я от тебя падаю! Вот ты уж и в разговоры с мертвецами пустился!

ГРАФ. Не я, душенька, — Сумароков! А до него — римлянин Лукиан! Вот представь — померли господин со слугой, на том свете очнулись, а еще того не разумеют, что они…

ПЕТРОВ. В раю, что ли?

АНЕТА. В аду! У них, у сочинителей, все господа нехороши. Куда же господину, как не в ад? А слуга — за ним.

ГРАФ. Да то-то и оно, что у Лукиана не рай и не ад, а Елисейские поля. Там, поди, иного дела душам нет, кроме как беседовать. Или вот читал он мне, как там медик со стихотворцем встречаются, один другого краше…

ПЕТРОВ. Таким, как он, в народе говорят — ври, да не завирайся. Нам, поди, Елисейских полей не полагается.

ГРАФ. Да будет тебе проповедовать! Никто у нас нашей православной веры не отнимает, и сочинительство ее не поколеблет. Вон ты про Амура и про Венеру поешь — так что же, это — грех? А наутро ты уж в храме Божьем на литургии поешь — так и то ведь не подвиг! Тебе за твое церковное пение деньги платят. И государыня всегда отмечает.

Полковник Петров внезапно откинулся на спинку каретного сиденья и взялся рукой за лоб.

АНЕТА. Что это с тобой, монкьор? Вертижи приключились?

ЛИЗЕТА. Перекрести его скорее, друг Анета, оно и пройдет!

ПЕТРОВ. Уж и прошло… С утра сегодня сам не свой. Как только спевку продержался?

ГРАФ. Ты доктора-немца вели позвать, коли у вас на Васильевском сыщется. Теперь по Петербургу новое поветрие ходит — в одночасье может человека скрутить. И на Елисейские поля!

АНЕТА. Спаси и сохрани!

Она меленько перекрестилась.