Воркуете? Вас надо повесить на одном суку и оставить висеть и в жар и в холод — в назидание таким старым дуракам, вроде меня, за стремление вырваться из своего одиночества. И в назидание молодым дуракам, чтобы они не давали воли своей похоти. (Пауза. Лицо становится напряженным, глаза начинают бегать. Выглядит несколько ненормальным.) Не работается мне что-то сегодня. Интерес пропал. Я решил покинуть ферму. Ну ее к черту! Выгнал коров в лес, на волю — пусть гуляют. Их освободил и сам освободился. Сегодня же уйду отсюда. Подожгу, дом и буду смотреть, как он горит… Только пепел и останется. А поля — богу, чтоб никто и никогда не притронулся к ним. Сам уеду в Калифорнию — к Симеону и Питеру. Они хоть и дураки, но они мои сыновья, — Кэботы все вместе найдут сокровища Соломоновы. (Дурачась.) У-оп! Уходя, что ж они пели? А… "О Калифорния", — кажется, так? Я поплыву в Калифорнию на лучшем корабле. У меня есть деньги! (Становится на колени, поднимает половицу, под которой когда-то спрятал деньги.) Вы бы их давно украли, если бы знали, где они. А они — здесь. (Шарит рукой, не находит, шарит вновь. Наступает мертвая тишина. Садится на пол, смотрит на Эбина мутными, как у мертвой рыбы, глазами, хватает ртом воздух, вот-вот лишится сознания, делает несколько судорожных вдохов — выдавливает наконец улыбку.) Так, значит, ты их все же украл?

Эбин (спокойно). На эти деньги я откупил их долю в ферме, оплатил проезд в Калифорнию.

Кэбот (язвительно). Ха! (Начинает приходить в себя. Медленно поднимается на ноги.) Это бог им отдал деньги — не ты. Может, на Западе и легко добыть золото, но это не божье золото. Оно не для меня. Я вновь слышу его голос. Опять говорит мне — быть твердым и оставаться здесь. Он велел тебе украсть деньги, он уберег меня от соблазна. Здесь — я под защитой его. (Пауза. С грустью.) Так одинок я еще никогда не был, и я стар, боже! (Ожесточаясь.) Что вы от меня хотите? А разве бог не одинок? Разве он не жесток? (Умолкает.)