Симеон и Питер во все глаза смотрят на Эбина.

Симеон (после молчания). Ну, Эбин, а скотину поить ведь надо было!

Питер. А плотничать!

Симеон. Пахать!

Питер. Убирать сено!

Симеон. Раскидывать навоз!

Питер. Полоть!

Симеон. Подрезать деревья!

Питер. Доить коров!

Эбин (кричит). И возводить стену… камень за камнем… возводить, пока не окаменеют ваши сердца!

Симеон. Нам некогда было встревать в чужие дела.

Питер. Ты сам был достаточно взрослым, когда она умерла, — чего сидел сложа руки?

Эбин. Я тогда не понимал, что к чему. Это уже потом я уразумел, — после того как ее не стало. (Пауза.) О, я теперь понимаю ее, я на своей шкуре испытал ее страдания. Она приходит ко мне и днем и ночью, — что бы я ни делал. Варю ли картошку, жарю ли свинину, пеку пироги, развожу огонь, выгребаю золу — она приходит, чтобы помочь мне. И стоит у плиты, глаза ее слезятся от дыма и чада, она плачет кровавыми слезами точно так же, как плакала при жизни. Она не может спокойно лежать там, в могиле, — она не привыкла отдыхать.

Симеон. Она никогда ни на что не жаловалась.

Эбин. Она слишком уставала. У нее не оставалось времени, чтобы жаловаться. Вот что он сделал! (Мстительно.) Но рано или поздно я выскажу ему все, что о нем думаю, я буду кричать во весь голос! Мама еще отдохнет в могиле! (Садится и замолкает.)

Вновь Симеон и Питер смотрят на Эбина с нескрываемым любопытством.

Питер (после молчания). Как думаешь, Сим, какого дьявола он уехал?