Любовь. Новую жизнь вышивают. Новый мир кровью покупают.

Колосова. Чужая кровь, Люба, — дешёвая плата.

Любовь. Чужая? Я самой дорогой кровью заплатила. А понадобится — своей заплачу. Я недостойна его крови. Тёмная, трусливая мещанка! Он горел в огне, в подпольной работе, а я тряслась от страха и скулила: «Брось! Пользу можно принести и на общественной работе». (Закрыла лицо.) Стыдно, больно вспоминать! Если бы жив был, шла бы рядом с ним, горела бы одним огнем… В тифозном бреду всё время впдела его точно таким, как проводила на смерть… Идёт полем… хлеба колосятся…

Колосова. Люба, если бы я был не я, а другой, сильный, я бы всей жизнью осушил ваши слёзы.

Любовь. Если бы вы были не вы, то был бы другой — это вы правильно говорите. Эх, горюн вы!

Колосова. Нет, когда я смотрю вперёд, у меня у самого дух от восторга захватывает.

Любовь. Это оттого, что вы смотрите не вперёд, а на меня?

Колосова. А? Да, конечно, и от этого.

Слышен орудийный выстрел.

Любовь. Вот! Слышите? Вот это — «восторг». Хоть сегодня я их праздник, но это последний.

Входит Панова.

Панова. Слыхали?

Любовь. Весело?

Панова. Нет, «страшно». (Убегает.)

Любовь. Не бойтесь, это ненадолго.

Входит Горностаева с полотенцем.

Горностаева. Господа, что ж это такое?.. Последнюю курицу зарезал, подлец! Дюжину полотенец взял! Взамен своё грязное оставил…

Любовь. Что?.. Кто?.. Кто?..

Горностаева. Да всё этот бандит, мой жилец! Вихорь!