Елисатов даёт бумагу.

Горностаев (взглянув на бумагу). «О всеобщем фуксинировании образования трудящихся». Товарищ комиссар просвещения, вы неграмотны…

Горностаева (испуганно). О господи!..

Кошкин. Как неграмотный, когда я сам написал? Только не вполне твёрдо. Вы знаете, что ученье — свет, а неученье — тьма?

Горностаев. Знаю, слыхал.

Кошкин. Нет, товарищ профессор, вы не всё знаете. Я знаю больше. Вы знаете только, что ученье — свет, это вам прямо видать, а что неученье — тьма, так это вы только сбоку видали. А я сам испытал на своей шкуре. Вам свет в глаза светит, а мне тьма застилает. Так мне эта тьма лютей, чем вам, и я с ей не на жизнь, а на смерть биться буду. А кто мне помогать не желает, а, напротив, саботирует, тот у меня в один счёт и свет и тьму получит…

Горностаев. Да, да! В глазах пламя веры, а вот у тех, что были у меня, этого ещё нет. Только с наганами в глаза лезут.

Кошкин. Без наганов, товарищ профессор, революции не сделаешь.

Елисатов. Верно!

Кошкин. Пожалуйте, товарищ Горностаев, ко мне через час с товарищем Елисатовым, который мне очень помогает. Будем вместе дело делать. (Уходит.)

Елисатов. Именно! Отдадим народу все силы, ибо прежде наука была белая рабыня капитала, теперь она — красный товарищ пролетариата. Не так ли, товарищ Горностаев?

Горностаев. А? Да, да…

Елисатов. А ведь мы с вами, Максим Иванович, и раньше встречались. Помните, в Одессе?

Горностаев. Да, да, помню. Вы, кажется, дантист?