Но как только им на деле приходилось сталкиваться с массами, то есть с рабочим классом, который представлял собою единственную реальную, движущую силу революции, - их охватывал ужас, и они открыто заявляли, что готовы примириться с существующим режимом, лишь бы дать отпор вожделениям рабочего класса и отчасти крестьянства. Передовая часть русского общества понимала, что революция сможет победить, если наиболее активные классы - рабочие и крестьяне - получат какие-то социальные блага. Между тем, представители русского капитализма, с одной стороны, не прочь были усилиями рабочего и крестьянского классов свергнуть царский режим, но, с другой стороны, они никак не могли примириться с мыслью, что в этом случае придется и капиталу поступиться кое-чем в пользу тех классов, которым революция будет обязана своим успехом. Чем больше я наблюдал эту картину, тем яснее становилось для меня, что революция не сможет быть «бескровной», и что виной тому будет не столько жестокость и озлобленность некоторых элементов среди революционных классов, сколько своекорыстие и классовый эгоизм господствующих социальных слоев, от которых, по всей очевидности, не приходилось ждать готовности пожертвовать хотя бы частью их привилегий. Я вспоминаю, с какой ненавистью крупные инженеры встречали рабочих, делегированных на заводские совещания. Это была в зародыше та борьба, которая затем развернулась между рабочими и «спецами» и которая привела к тому, что после переворота русская промышленность была дезорганизована, вследствие перехода руководства ею из рук технического персонала в руки рабочих, считавших себя законными наследниками прежнего заводского управления. Характерно при этом, что вражда между представителями капитала и рабочих особенно обострилась именно тогда, когда на смену бюрократам пришли настоящие капиталисты, делегированные Временным Правительством. Как это ни удивительно, но непонимание смысла происходящего продолжалось и после того, как вспыхнула революция, приведшая к крушению самодержавия и отречению царя.