Но в апреле 1918 г. я получил предложение приехать в Москву: там обсуждался вопрос о дальнейшем существовании моего учреждения. В Москве я явился в один из богатых особняков на Поварской: он был занят профессиональным союзом деревообделочников. В двух верхних этажах помещалось Бюро профсоюза, а нижние два были отведены для тех новых государственных органов, которые должны были управлять лесным хозяйством. В профсоюзе я обнаружил перемены, которые были тогда повсеместны: прежние руководители из меньшевиков были устранены, и всеми делами верховодили большевики. Они занимались поисками новых форм организации лесной промышленности России. Никакого опыта, ни отечественного, ни заграничного, у них не было, а задача стояла перед ними немалая: требовалось наладить и пустить в ход огромную хозяйственную машину - национализированную лесную промышленность. Меня попросили заняться этим вопросом. Председатель профсоюза Жолнарович, парень очень разбитной, сразу мне заявил: Хоть ты и буржуй, но ты наш. Мы знаем о твоей прошлой деятельности и на тебя надеемся. Товарищ Ларин сказал, что один только ты и можешь придумать правильный план организации лесного хозяйства. Жолнарович, с которым на первых порах мне пришлось много работать, стоял в этот момент во главе всего лесного дела. Он был, пожалуй, самой интересной фигурой среди тех деревообделочников, которые, волей судеб, оказались руководителями лесной промышленности. Сам рабочий, старый большевик, он смотрел на все моральные принципы, как на буржуазную выдумку. У партийцев он пользовался доверием, и ему было поручено сперва вычистить меньшевиков из союза деревообделочников, а затем создать в нем свое большевистское правление. Вначале у него были ко мне, по-видимому, смешанные чувства. Он прислушивался к моим словам, обращался со мной с явным уважением, убедившись, что его прямые начальники - Рыков, Ларин и Ломов - относятся ко мне положительно.